Странности нашей жизни: необычные события, привычки и поступки, странные люди и животные, необъяснимые мистические события и природные явления

Марк Алданов. Убийство Троцкого (§ IV)



Марк Алданов. Убийство Троцкого (§ IV)

С койоканскими «приближенными» он был ласков, как Наполеон со своими на острове святой Елены; быть может, этим образцом полусознательно и руководился. Люди, по природе не-картинные, имеют особую слабость к картинности. Ему до Мексики с «приближенными» очень не везло. Bсе они ему изменили, начиная от Радека, котораго он когда-то осыпал похвалами и комплиментами, кончая Демьяном Бедным, которому он пожаловал орден с рескрицтом: «отважному кавалеристу слова». Причин для этого было много, но некоторую роль, верно, сыграли и его излюбленный «пафос дистанции», и наполеоновский тон. Как для всего, для применения «пафоса дистанции» нужно умение. У Троцкаго, при отсутствии у него чувства смешного, при его неумении и нежелании считаться с людьми, пафос дистанции вызывал раздражение и враждебность. Я не уверен, знал ли Троцкий, что в партии его все всегда терпеть не могли. Как очень умный человек, как будто не мог не знать. Судя по его воспоминаниям, он не сомневался в нелюбви «верхов». Быть может, думал, что за верхами есть кaкиe-то низы или средняки, его обожающие? Это была фантазия. Кроме Иоффе, его не любил никто. Единственный человек, который, по собственному заявлению, «боготворил» Троцкаго, был его убийца.

Троцкий

Повидимому, жизнь все-же кое-чему научила мексиканскаго изгнанника. Он признал необходимость новой тактики и нашел людей преданных. Я читал номера его журнала, вышедшие после его смерти. Как бы мы ни относились к троцкизму, верность сотрудников Троцкаго его памяти доставляет некоторое моральное удовлетворение. Они, очевидно, служили ему и его идеям безкорыстно. В одной из нью-юркских газет мне случайно попалась следующая заметка: утверждено завещание недавно убитаго Шелдона Гарта, бывшаго секретаря Троцкаго; он оставил 25 тысяч долларов своему отцу Джессу Гарту, живущему на Пятой Авеню, номер такой-то. Двадцать пять тысяч долларов, квартира на лучшей улице Нью-Йорка, значит, это был состоятельный человек? Несчастный Шелдон Гарт, конечно, не мог знать, что его похитят, замучат и похоронят под полом кухни. Но и ему, вероятно, было понятно, что должность секретаря или телохранителя при Троцком связана с некоторой личной опасностью (может быть, недаром он и завещание составил двадцати пяти лет отроду). Эту неблагодарную службу не нуждающийся в деньгах человек мог принять только по идейным соображениям и из преданности вождю.

Людей в Койакане при Троцком состояло немало. Им (уж во всяком случае телохранителям) надо было платить жалование. Надо было также содержать дом. Надо было, вероятно, поддерживать некоторых троцкистов и их издания. Все это требовало денег. Между тем денег становилось все меньше. Я сказал, что он жил помещиком; но это был разорившийся помещик. Употребляю слово «разорившейся» не в каком-либо символическом смысле, в том, что обанкротился «троцкизм» (этого я отнюдь не думаю), а в прямом смысле материальнаго разорения. На краю банкротства находился не троцкизм, а Троцкий.

Вопрос о деньгах имеет значение для темы настоящей статьи, и я должен на нем остановиться. Троцкий был отличным журналистом не только по умению писать интересныя, хлесткия статьи, но и по умению их продавать. Этим он был известен еще в дореволюционныя времена, когда писал корреспонденции в богатой провинциальной газете «Киевская Мысль». Он не продешевил себя и в пореволюционном изгнании. Издательства, газеты, журналы платили ему гораздо больше, чем другим знаменитым изгнанникам, русским, немецким, итальянским. Вероятно, из всех эмигрантов миpa только Вильгельму II его воспоминания дали больше денег, чем Троцкому принесла автобюграфия. За одну из более поздних своих книг он получил в Соединенных Штатах 29.000 долларов. Но именно эта книга не имела никакого успеха. С той поры газетная и издательская цена Троцкаго быстро пошла на убыль. Он подпал под действие общаго закона, касающагося политических эмигрантов: интерес к ним слабеет в геометрической прогрессии по мере того, как идет время их пребывания в вынужденной отставке. Кроме того и события в Европе еще сильно убавили интереса к отставным людям. Наконец, из за гитлеровщины отпали один за другим почти все европейские «рынки» для книг и статей Троцкаго.

Отдаю ему и тут справедливость… Между тем, ему грозила, повидимому, финансовая катастрофа. Он ничего после себя не оставил, кроме дома, оцененнаго в 15-18 тысяч пезо, библиотеки и не очень дорогой мебели. Мне говорили, что для похорон его друзья устроили подписку, давшую 300 пезо. От 29 тысяч долларов больше ничего не оставалось. Деньги нужны были Троцкому и для себя и для дела; вернее, он дела от себя не отделял: какой же троцкизм без него, Троцкаго? Без денег нельзя было иметь дома-крепости и телохранителей, а без крепости и телохранителей не было ни малейших шансов уберечь жизнь. Таким образом материальная катастрофа стала бы для Троцкаго катастрофой смертельной в самом буквальном смысле слова. В последние месяцы жизни он продал Гарвардскому университету свой архив, которым, конечно, очень дорожил и с которым ему разставаться было нелегко; продал за три тысячи долларов — сумма не очень большая, если принять во внимание ценность товара, богатство покупателя и известность продавца.

О том, что издательская «цена» Троцкаго очень понизилась, я слышал в литературном миpe (разных стран), где такия вещи обычно становятся точно известными и где их выдумывают редко. Замечу впрочем, что и в выходящем в Нью-Йорке оффициальном троцкистском журнале (ноябрь 1940 года) сообщается: «Издатели отказали ему в новом авансе (под книгу Троцкаго о Сталине. — М. А.). Койоаканскому дому грозили лишения». Правда, об’ясняет это журнал тем, что Троцкий занятый очередной полемической работой (против оппозиции в 4-ом Интернационале), долго не выполнял своих обязательств в отношении издателей (и отказывался от хорошо оплачиваемой работы). Я все же не думаю, чтобы его последняя книга оказалась best seller’oм; он уже и так сказал то, что знал о Сталине. Во всяком случае каждый понимает, что, например, авторам „gone with the wind” или “For whom the Bell tolls” ни один издатель ни в каких авансах не отказал бы, как долго они новую рукопись не задерживали бы.

Добавлю, что в последние годы он стал хуже писать. В ранней молодости Троцкий писал плохо. Стиль его тогда в особенности отличался банальностью (чтобы не сказать сильнее). Затем из него выработался прекрасный журналист, почти со всеми достоинствами журналиста (кроме чистоты и правильности языка). Лучший его публицистический период: 1910-1930 годы. Позднее он стал слабеть, оставаясь еще отличным полемистом. Быть может, на нем уже отразился возраст. Он был не очень стар, но в его жизни месяц можно считать за год.

Разсчитывать впредь на большия денежныя поступления Троцкому не приходилось. Без денег существовать и работать было невозможно. Думаю, что в этом один из ключей к трагедии, — разумеется, лишь один из нескольких. Здесь могут быть только догадки и предположения.

← Предыдущий параграф

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники



Оставить комментарий или два


Инфо

Запись опубликовал 3 Август 2014 года и разместил в рубрике Криминал.     К статье пока нет комментариев. Вы можете быть первым.

Случайные записи

Авангардные модели от Buzz Style «Год без лета» Профилактика онкологических заболеваний Дефицит витамина D способствует развитию диабета

Похожие записи

Архивы